С Дантесом Print
Накануне дуэли был раут у графини Разумовской. Кто-то говорит Вяземскому: «Пойдите, посмотрите, Пушкин о чем-то объясняется с д'Аршиаком; тут что-нибудь недоброе. Вяземский отправился в ту сторону, где были Пушкин и д'Аршиак; но у них разговор прекратился... П. И. Бартенев, со слов кн. В. Ф. Вяземской. 27 января 1837 г. К. К. Данзас, проходя по Пантелеймоновской улице, встретил Пушкина в санях. В этой улице жил тогда К. О. Россет: Пушкин, как полагает Данзас, заезжал сначала к Россету, и не застав последнего дома, поехал к нему. Пушкин остановил Данзаса и сказал: — Данзас, я ехал к тебе, садись со мной в сани и поедем во французское посольство, где ты будешь свидетелем одного разговора. Данзас, не говоря ни слова, сел с ним в сани, и они поехали на Большую Миллионную. Во время пути Пушкин говорил с Данзасом, как будто ничего не бывало, совершенно о посторонних вещах. Таким образом доехали они до дома французского посольства, где жил д'Аршиак. После обыкновенного приветствия с хозяином, Пушкин сказал громко, обращаясь к Данзасу: «Теперь я вас введу в сущность дела», и начал рассказывать ему все, что происходило между ним, Дантесом и Геккереном. Пушкин окончил свое объяснение следующими словами: — Теперь я вам могу сказать только одно: если дело это не закончится сегодня же, то в первый же раз, как я встречу Геккерена, — отца или сына, — я им плюну в физиономию. Тут он указал на Данзаса и прибавил: — Вот мой секундант. Потом обратился к Данзасу с вопросом: — Согласны ли вы? После утвердительного ответа Данзаса Пушкин уехал, предоставив Данзасу, как своему секунданту, условиться с д'Аршиаком о дуэли. Аммосов. Последние дни и кончина А. С. Пушкина. ...Александр Пушкин, вопреки советам своих друзей, пять лет тому назад вступил в брак, женившись на Наталье Гончаровой, совсем юной, без состояния и необыкновенно красивой. С очень поэтической внешностью, но с заурядным умом и характером, она с самого начала заняла в свете место, подобавшее такой неоспоримой красавице. Многие несли к ее ногам дань своего восхищения, но она любила мужа и казалась счастливой в своей семейной жизни. Она веселилась от души и без всякого кокетства, пока одни француз по фамилии Дантес, кавалергардский офицер, усыновленный посланником Геккерном, не начал за ней ухаживать. Он был влюблен в течение года, как это бывает позволительно всякому молодому человеку, живо ею восхищаясь, но ведя себя сдержанно и не бывая у них в доме. Но он постоянно встречал ее в свете и вскоре в тесном дружеском кругу стал более открыто проявлять свою любовь. Одна из сестер госпожи Пушкиной, к несчастью, влюбилась в него, и, быть может, увлеченная своей любовью, забывая о том, что могло из-за этого произойти для ее сестры, эта молодая особа учащала возможности встреч с Дантесом; наконец, все мы видели, как росла и усиливалась эта гибельная гроза. То ли одно тщеславие госпожи Пушкиной было польщено и возбуждено, то ли Дантес действительно тронул и смутил ее сердце, как бы то ни было, она не могла больше отвергать или останавливать проявления этой необузданной любви. Вскоре Дантес, забывая всякую деликатность благоразумного человека, вопреки всем светским приличиям, обнаружил на глазах всего общества проявления восхищения, совершенно недопустимые по отношению к замужней женщине. Казалось при этом, что она бледнеет и трепещет под его взглядом, но было очевидно, что она совершенно потеряла способность обуздывать этого человека и он был решителен в намерении довести ее до крайности. Пушкин совершил тогда большую ошибку, разрешая своей молодой и очень красивой жене выезжать в свет без него. Его доверие к ней было безгранично, тем более, что она давала ему во всем отчет и пересказывала слова Дантеса — большая, ужасная неосторожность! Семейное счастье начало уже нарушаться, когда чья-то гнусная рука направила мужу анонимные письма, оскорбительные и ужасные, в которых ему сообщались все дурные слухи и имена его жены и Дантеса были соединены с самой едкой, самой жестокой иронией. Пушкин, глубоко оскорбленный, понял, что, как бы лично он не был уверен и убежден в невинности своей жены, она была виновна в глазах общества, в особенности того общества, которому его имя дорого и ценно. Большой свет видел все и мог считать, что само поведение Дантеса было верным доказательством невинности госпожи Пушкиной, но десяток других петербургских кругов, гораздо более значительных в его глазах, потому что там были его друзья, его сотрудники и, наконец, его читатели, считали ее виновной и бросали в нее каменья... Наконец, на одном балу он (Дантес. — Ред.) так скомпрометировал госпожу Пушкину своими взглядами и намеками, что все ужаснулись, а решение Пушкина было с тех пор принято окончательно... Д. Ф. Фикельмон. Из дневника. ...сели в сани и отправились (к месту дуэли. — Ред.) по направлению к Троицкому мосту. На дворцовой набережной они встретили в экипаже г-жу Пушкину. Данзас узнал ее, надежда в нем блеснула, встреча эта могла поправить все. Но жена Пушкина была близорука; а Пушкин смотрел в другую сторону. А. Аммосов. Последние дни... Снег был по колена, надобно было вытоптать в снегу площадку... Оба секунданта занялись этой работою; Пушкин сел на сугроб и смотрел на это роковое приготовление с большим равнодушием. В. А. Жуковский — С. Л. Пушкину (отцу поэта). 15 февраля 1837 г. Все было кончено. Противников поставили, подали им пистолеты, и по сигналу, который сделал Данзас, махнув шляпой, они начали сходиться. Пушкин первый подошел к барьеру и, остановясь, начал наводить пистолет. Но в это время Дантес, не дойдя до барьера одного шага, выстрелил, и Пушкин, падая, сказал: — Мне кажется, что у меня раздроблено бедро (франц.) Секунданты бросились к нему, и когда Дантес намеревался сделать то же, Пушкин удержал его словами: — Подождите, я в силах сделать свой выстрел (франц.) Дантес остановился у барьера и ждал, прикрыв грудь правою рукою. При падении Пушкина пистолет его попал в снег, и потому Данзас подал ему другой. Приподнявшись несколько и опершись на левую руку, Пушкин выстрелил. Дантес упал. На вопрос Пушкина у Дантеса, куда он ранен, Дантес отвечал: — Мне кажется, что я ранен в грудь (франц.) — Браво! — воскликнул Пушкин и бросил пистолет в сторону... К. К. Данзас, в записи А. А. Аммосова. Его привезли домой; жена и сестра жены, Александрина, были уже в беспокойстве; но одна только Александрина знала о письме его к отцу Геккерна. Он закричал твердым и сильным голосом, чтобы жена не входила в кабинет его, где его положили, и ей сказали, что он ранен в ногу. А. И. Тургенев — А. И. Нефедьевой. 28 января 1837 г. — Что вы думаете о моей ране? (спросил Пушкин доктора Шольца, приглашенного друзьями его для консультаций. — Ред.) Я чувствовал при выстреле сильный удар в бок, и горячо стрельнуло в поясницу, дорогою шло много крови, — скажите мне откровенно, как вы рану находите? — Не могу вам скрывать, что рана опасная. — Скажите мне, — смертельная? — Считаю долгом вам это не скрывать, но услышим мнение Арендта и Саломона, за которыми послано. — Спасибо! Вы поступили со мною как честный человек, — при сем рукою потер он лоб. — Нужно устроить свои домашние дела. Через несколько минут сказал: — Мне кажется, что много крови идет. Я осмотрел рану, но нашлось, что мало, и наложил новый компресс. — Не желаете ли вы видеть кого-нибудь из близких приятелей? — Прощайте, друзья, — сказал он, глядя на библиотеку. — Разве вы думали, что час не проживу? Из записки доктора Шольца. Пушкин, умирая, просил княгиню Долгорукову съездить к Дантесу и сказать ему, что он простил ему. «Я тоже ему прощаю», — отвечал с нахальным смехом негодяй... Ф. Г. Толь. Записки о Пушкине. Данзас сказал ему, что готов отомстить за него тому, кто его поразил. — «Нет, нет — ответил Пушкин, — мир, мир... А. Н. Веневитинова — С. Л. Пушкину.
 

Чуть-чуть рекламы

При поддержке:

RUCENTER



Яндекс цитирования

СМИ о сайте

КП
Наше слово